Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Желающим повторить - уродам из диванных войск

Под звуки громкого парада
Хочу тебе сказать, "сосед":
Для памяти совсем не надо
Колонны танков и ракет.

И обращаясь к давней тризне,
Что ты грозишь "вновь повторить" ?
Солдаты гибли ради жизни,
Чтоб нам мечтать, творить, любить...

Их внук грозит войны "повтором",
По воле нынешних "богов"!
Вражда, давно забытым хором,
Наc делит на друзей, врагов...

Мы не успеем измениться,
Понять всю гибельность пути,
Не будет время извиниться,
И некому сказать «прости».

Но если, ты, в безумстве злобы,
Решишь мир взять "на абордаж",
В истерике твоей хворобы,
То страшен будет отклик наш...
--------------------

Война - не праздничный парад,
Не медь оркестров, блеск медалей,
Она - разлука, боль и смрад,
Но мозг иных, как мягкий галий...
____________________

Я с теми, кто лишен бравады,
Кто скажет : «Больше - никогда»
Кому война -всегда беда…
А не с баранами из стада

Героями диванных рот,
Кто, воет, "повторим, коль надо»,
Ведь им - сапог лизать услада…
Ругать ли нам холопский скот?

© Copyright: Павел Принц Де Монферран, 2020

Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить

Воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич



«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…». Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…

Воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич:

«Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. „Не ходи, убьют, — не пускали меня бойцы, — видишь, уже светает“. Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: „Заслуживает награды“. В девятнадцать лет у меня была медаль „За отвагу“. В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее — и не верю. Дите!»

«У меня было ночное дежурство… Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан… Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет… Не дотянет до утра… Спрашиваю его: „Ну, как? Чем тебе помочь?“ Никогда не забуду… Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: „Расстегни халат… Покажи мне свою грудь… Я давно не видел жену…“ Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице…»

«И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье — то появится, то скроется, — я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело — ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…»

«И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом — вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет — это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием, — медаль „За боевые заслуги“, за спасение двадцати пяти человек — орден Красной Звезды, за спасение сорока — орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти — орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…»

«Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: „Полк, под знамя! На колени!“, все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела „куриной слепотой“, это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…»

«Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы — вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: „Кто вы? Откуда?“ Подошла ближе, ахнула и говорит: „Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет“. Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: „Скорей! Быстрей!“ И опять — „Скорей! Быстрей!“ Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь».

«Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…»

«Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне — пятнадцать лет, а сестре — четырнадцать. Он говорил: „Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек…“ Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт…»

«У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…»

«Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»

«Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: „Когда я дорасту до этой винтовки?“ И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».

«И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
— Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»

«Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»

«Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят
килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»

«Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: „Старшина за бортом!“ Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…»

«Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».

«А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»

«В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет — орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: «А за что ты получила свои медали?» или «А была ли ты в бою?» Пристают с шуточками: «А пули пробивают броню танка?» Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила — Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: «Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…»
© Светлана Алексиевич


Опубликовала: Vалентина Ерошкина
https://www.inpearls.ru/1419370#8284382

23 февраля



Мои мужчины дорогие!
Любимые мои, родные!
Защита наша и оплот,
Вы нас закрыли от невзгод!

Надежда, гордость, вдохновенье,
Любви прекрасной вы Творенье!
Для Родины вы щит и сталь,
Для близких верный рыцарь.

Желаю вам до ста лет жить,
И не болеть, и не тужить.
Желаю радости и драйва,
Желаю счастья, мира, кайфа!

Пускай задор в душе горит!
Пускай любовь всегда бодрит!
Пусть будет в доме жизнь полна!
И ваши близкие всегда,
Вам подадут стакан вина!

Разве Запад хочет подражать Братству в жизни?

Разве Запад хочет подражать Братству в жизни? Разве Запад собирается хранить Заветы Братства? Разве Запад хочет углубить познание? Он пока лишь любопытствует, ищет лишь повод к осуждению. Не поможем в пути осуждения.

Представим себе военную экспедицию, открывающую Братство. Даже не обладающий воображением может представить, во что выльется такое открытие! Можно представить проклятия и отлучения, которые воспоследуют. Распятие продолжается и до сего дня! Также на Западе никогда не поймут сущности Нашей Иерархии. Понятие начальства не подходит к Иерархии. Мы постановили Завет: власть — жертва. Кто походит на такой Завет из вождей современности?

Мы отлично понимаем и состояние Востока, но при таком его положении тем более нужно отметить его уважение к Нашей Обители.

Не будем забывать, что многие Ашрамы должны были перейти в Гималаи, ибо атмосфера других мест сделалась невозможной. И последний египетский Ашрам должен был перейти в Гималаи, ибо каждому очевидны события в самом Египте и в прилегающих областях. К сроку Армагеддона все Ашрамы должны были собраться к Обители в Гималаях. Нужно познать, что Мы сейчас не покидаем Обители, но лишь в тонком теле Мы бываем на дальних расстояниях. Так накопляется запись о внутренней жизни Обители.

Надземное.
<img src="https://ic.pics.livejournal.co

Владимир Высоцкий - Баллада о борьбе



Песня из к/ф «Стрелы Робин Гуда» (1975)
Автор и исполнитель В.Высоцкий

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров,
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от детских своих катастроф.
Детям вечно досаден их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин, до смертных обид.
Но одежды латали нам матери в срок,
Мы же книги глотали, пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фраз.
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтевших слетая на нас.
И пытались постичь — мы, не знавшие войн,
За воинственный клич принимавшие вой, —
Тайну слова «приказ», назначенье границ,
Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних воен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на роли предателей, трусов, иуд
В детских играх своих назначали врагов.
И злодея следам не давали остыть,
И прекраснейших дам обещали любить;
И друзей успокоив, и ближних любя,
Мы на роли героев вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:
Краткий век у забав — столько боли вокруг!
Попытайся ладони у мертвых разжать
И оружье принять из натруженных рук.
Испытай, завладев ещё тёплым мечом,
И доспехи надев, — что почём, что почём!
Испытай, кто ты — трус иль избранник судьбы,
И попробуй на вкус настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг
И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг
Оттого, что убили — его, не тебя, —
Ты поймёшь, что узнал, отличил, отыскал
По оскалу забрал — это смерти оскал! —
Ложь и зло, — погляди, как их лица грубы,
И всегда позади — вороньё и гробы!

Если мяса с ножа ты не ел ни куска,
Если, руки сложа, наблюдал свысока,
А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом —
Значит, в жизни ты был ни при чём, ни при чём!
Если ж, путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почём, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

Ричард Бах: О войне.

Ричард и Лесли Бах - Единственная. Отрывок из Главы 7

[Spoiler (click to open)]— Слушай, — сказал я, — насколько я помню, в прошлом я думал, что использую Воздушные Силы для того, чтобы научиться летать. В действительности же Воздушные Силы использовали меня, хотя я об этом не знал.

— Но я ведь знаю это! — запротестовал он. — И, между прочим, я люблю свою страну, и если где-то нужно будет сражаться за ее свободу, я хочу быть там!

— Помнишь лейтенанта Вьетта? Расскажи мне о нем. Он бросил на меня тяжелый косой взгляд.

— Его звали Вьятг, — поправил он. — Он был инструктором по наземной части полетных занятий. Что-то случилось с ним в Корее, и он слегка помешался. >Он стал перед аудиторией и написал большими буквами на доске: УБИИЦЫ. Затем он повернулся к нам лицом, которое напоминало улыбку смерти, и сказал: "Это вы!" Его звали Вьятт.

— А знаешь, чему тебя научит твое будущее, Ричард? — сказал я. — Ты скоро обнаружишь, что лейтенант Вьятт был самым здравомыслящим человеком, которого ты когда-либо встречал в
Воздушных Силах.

— Знаешь, — сказал он, — иногда я пытаюсь представить, какой могла бы быть моя встреча с тобой, разговор с человеком, которым я стану через тридцать лет. И ты совсем на него не
похож. Нисколечко! Он гордится мной!

— Я тоже горжусь тобой, — сказал я. — Но по иным причинам, чем те, о которых ты думаешь. Я рад за тебя, потому что знаю, что ты поступаешь наилучшим образом, насколько позволяют тебе
твои знания. Но я не горжусь тем, что твои знания позволят тебе добровольно убивать людей, расстреливая ракетами и поливая напалмом с бреющего полета деревни, в которых находятся
испуганные женщины и дети.

— Черта с два я буду это делать! — запротестовал он. — Я буду на своем истребителе защищать от нападений с воздуха другие самолеты! Я не сказал ни слова. — Да, я хочу участвовать в воздушной защите... Я просто смотрел на него в темноте.

— Да ведь я служу своей стране и делаю все, что...

— Ты можешь служить своей стране десятью тысячами других способов, — сказал я. — Скажи мне, почему ты здесь? Хватит ли у тебя честности признаться себе в этом? Он колебался.

— Я хочу летать.

— Ты знал как летать до того, как поступил на службу в Воздушные Силы. Ты мог летать на Лайнер Кабах и Чесснах.

— Но ведь они не так... быстры.

— И не напоминают картинки на рекламных плакатах, правда? Чессны не похожи на те самолеты, которые показывают в боевиках?

— Нет, — ответил он в конце концов.

— Так почему ты здесь в таком случае?

— В них что-то такое могущественное... — Он спросил себя мысленно, действительно ли он предельно искренен в своих словах. — В этих истребителях есть что-то. Какая-то красота, которой нет больше нигде.

— Расскажи мне об этой красоте.

— Красиво то, что... достигает совершенства. Когда летишь на этом самолете... — Он любовно постучал по крылу Сабра. — Да, когда я лечу на нем, я не барахтаюсь в грязи, я не привязан к рабочему столу, к своему дому и ничему другому на земле. Я могу лететь быстрее звука на высоте сорок тысяч футов — ни одно другое живое существо не может подниматься так высоко. Очень редко кто может. Что-то во мне знает, что мы не земные существа, оно говорит мне, что мы беспредельны. И самое близкое этой истине из всего того, что я могу пережить, — это полет на одном из этих самолетов.

Именно так. Вот почему я всегда был неравнодушен к скорости, ослепительному блеску и ярким вспышкам. Я никогда не выражал это словами, никогда не думал об этом. Я просто чувствовал это.

— Я ненавижу, когда они навешивают на самолеты бомбы, — сказал он. — Но я ничего не могу с этим поделать. Если бы не они, такие машины никогда не были бы созданы. Без тебя, думал я, война была бы невозможна. Я протянул руку к Сабру. До этого дня я считаю его наикрасивейшим самолетом, который когда-либо был создан.

— Прекрасно, — сказал я. — Это приманка.

— Приманка?

— Истребители — это приманка, а ты — рыбка.

— А где же крючок?

— Крючок погубит тебя, когда ты столкнешься с ним, — сказал я. — Крючок состоит в том, что ты, Ричард Бах и человек, несешь личную ответственность за каждого мужчину, женщину и ребенка, которых ты убьешь с помощью этой вещицы.

— Погоди! Я не ответственен, я не имею никакого отношения к тем, кто принимает такие решения! Я выполняю приказы...

— Приказы не снимают с тебя ответственности, Воздушные Силы не оправдывают твоих поступков, война не является предлогом. Каждое убийство будет преследовать тебя до самой
смерти. Каждую ночь ты будешь просыпаться с криком, убивая во сне каждого человека снова, и так будет повторяться без конца. Он заупрямился.

— Послушай. Если у нас не будет Воздушных Сил и на нас нападут... Я защищаю нашу свободу.

— Ты сказал, что ты оказался здесь, потому что хочешь летать, и потому что самолеты красивы.

— Мои полеты защищают мою страну...

— В точности так же говорят другие. Русские солдаты, китайские солдаты, арабские солдаты. Любые защитники любой страны. Их научили верить В Нас Которые Правы. Они считают, что нужно Защищать Родину, Отечество от ТЕХ. Но ТЕ для них — это ты, Ричард! Его заносчивость внезапно исчезла.

— Помнишь детские самолетики? — спросил он почти умоляющим голосом. — Множество моделей аэропланов и крохотного меня, который летел в каждом из них. Помнишь, как я взбирался на
дерево и подолгу смотрел вниз? Я был птицей, которая хотела летать. Помнишь, как я прыгал с трамплина в воду и представлял себе, что лечу? Помнишь первый подъем в воздух на "Глоуб
Свифте" Пола Маркуса? Я еще долго не мог прийти в себя после этого. Я никогда больше не был таким, как прежде!

- Так все было спланировано, — сказал я.

— Спланировано?

— Как только ты научился смотреть, появились рисунки. Как только ты стал понимать слова, появились истории и песни. Как только ты научился читать, пришли книги, девизы и лозунги, а затем флаги, боевики, статуи, традиционное воспитание, уроки истории. Ты должен был присягать в верности, отдавать честь флагу. Появились Мы и Они. И Они ударят по Нам, если Мы не будем в готовности, подозревая, устрашая, вооружаясь. Выполняй приказы, делай то, что тебе говорят, защищай свою сторону.

Сначала они поощряли мальчишеский интерес к движущимся машинам: автомобилям, кораблям, самолетам. Затем они собрали всю самую великолепную технику в одном месте — в армии, которая
имеется у любой страны. А потом сажают любителей автомобилей в танки, каждый из которых стоит миллионы долларов, любителей кораблей — в атомные подводные лодки, а будущим пилотам — таким, как ты, Ричард, — предлагают самые быстрые в истории человечества самолеты, будто они — это то, что ты всегда хотел. И ты теперь носишь этот блестящий шлем с козырьком и пишешь свое имя на кабине истребителя!

Они продолжают обрабатывать тебя дальше: Готов ли ты? Достаточно ли ты уже зачерствел? Они восхваляют тебя. Элита! Летчик-ас. Они обшивают тебя флажками, приклеивают эмблемы на
все карманы, полоски на погоны, дают тебе красивые медали за то, что ты в точности выполнял приказы тех, у кого в руках все нити.

На рекламных плакатах соблюдается правило: "Ни одного слова правды!" На них изображены реактивные истребители. Но рядом не написано так: "Кстати, если тебя не убьют, когда ты
будешь в воздухе, ты умрешь, распятый на кресте собственной личной ответственности за тех, кого ты убил".


На этот раз наживку проглотил ты, Ричард, а не одураченная толпа. И ты гордишься этим. Гордишься, как напыщенная свободная рыбешка в опрятной голубой униформе, попавшаяся на крючок этого самолета. Тебя тянут на леске к твоей смерти, твоей собственной благодарной, гордой, почетной, патриотической, бессмысленной, глупой смерти.

И Соединенным Штатам на это наплевать, и Воздушным Силам, и генералам, которые отдают приказы, — тоже наплевать. Единственный, кто позаботится о том, чтобы ты действительно убил тех, кого ты собираешься убить, — это ты. Ты убьешь их всех вместе с их семьями. Довольно красиво, Ричард...

Я развернулся и направился прочь, оставив его стоять возле крыла истребителя. Неужели пропаганда так влияет на судьбы, думал я, что их уже никак нельзя изменить? Изменился бы я, прислушался бы к этим словам, если бы был сейчас на его месте?

Он не повысил голоса и не окликнул меня. Он заговорил снова так, будто не заметил, что я ухожу.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я несу ответственность?

Какое странное чувство! Я разговариваю с собой, но мой ум не повинуется моему желанию измениться. Только в короткий миг вечности, который существует в нашем настоящем, мы можем преобразить свою жизнь. Если мы чуть-чуть промедлим, выбор будет делать уже кто-то другой. Я вслушивался, чтобы расслышать его слова.

— Сколько человек я убью? Я снова вернулся к нему.

— В 1962 году тебя пошлют в Европу в составе 478-й дивизии тактических истребителей. События будут называться "Берлинский кризис". Ты запомнишь маршруты к одной главной и двум второстепенным целям. Есть довольно большая вероятность, что через пять лет ты сбросишь водородную бомбу на Киев. Я наблюдал за ним.

— Этот город известен прежде всего своими издательствами и киностудией, но целью для тебя будет железнодорожный вокзал в центре и станкостроительные заводы на окраинах.

— Сколько человек...?

— В ту зиму в Киеве будет проживать девятьсот тысяч жителей, и если ты последуешь приказу, те несколько тысяч, которые выживут, всю оставшуюся жизнь будут сожалеть, что не погибли тоже.

— Девятьсот тысяч жителей?

— Вспыльчивость политиков, гордость нации, которая поставлена на карту, безопасность свободного мира, — продолжал я, — один ультиматум следует за другим...

— Сброшу ли я... сбросил ли я бомбу? Он был напряжен, как сталь, вслушиваясь в свое будущее. Я открыл рот, чтобы сказать "нет", чтобы сообщить ему, что Советы пошли на уступки. Но вдруг все во мне затряслось от ярости. Какой-то другой "я" из иного параллельного мира, в котором случилась эта страшная бойня, схватил меня за горло и заговорил в исступлении резким, как бритва, голосом, отчаянно стремясь к тому, чтобы его услышали.

— Конечно же, сбросил. Я не задавал вопросов, точно так же, как ты! Я думал, что если начинается война, Президент располагает всеми известными фактами, он примет правильное решение и будет ответственным за него в полной мере. Я никогда, вплоть до самого взлета с бомбой на борту не задумывался над тем, что Президент не может быть ответственным за то, что я ее сброшу, потому что Президент даже летать на самолете не умеет.


Я старался сдерживать себя, но не мог.

— Президент не отличит кнопку запуска ракеты от рулевой педали. Главнокомандующий не может завести мотор, он не в состоянии даже выехать на взлетную полосу — без меня он был бы безобидным дурачком из Вашингтона, а мир по-прежнему продолжал бы свое существование без его ядерной войны. Но, Ричард, этот дурачок приказал мне! Он не знал, как убить миллион людей, поэтому я сделал это за него! Не бомба была его оружием, — я был его оружием! Я никогда не вникал в это тогда. Ведь сбросить бомбу могут лишь несколько человек, а без нее война была бы невозможна! Сможешь ли ты поверить мне, когда я скажу, что я уничтожил Киев, что я кремировал девятьсот тысяч его жителей, потому что какой-то сумасшедший... приказал мне сделать это? — Лейтенант стоял с открытым ртом, наблюдая за мной.


— Разве в Воздушных Силах тебе преподают этику? — прошипел я. — У тебя был когда-либо курс, который назывался бы Ответственность пилотов самолетов-истребителей? Такого курса у тебя не было и никогда не будет! В Воздушных Силах учат так: выполняй приказы, делай то, что тебе говорит твоя страна, и не думай, правильно это или нет. Тебе не скажут, что тебе всю жизнь придется жить со своей совестью и отвечать перед ней за все свои правильные и неправильные поступки. Ты выполнил приказ и сжег Киев, а через шесть часов парень, который бы тебе очень понравился, пилот по имени Павел Чернов, выполнил свой приказ и кремировал Лос-Анджелес. Все умерли. Если, убивая русских, ты погибаешь сам, — зачем вообще их убивать?

— Но ведь я... я поклялся, что выполню приказ!

Внезапно безумец отпустил мое горло и исчез, исполненный отчаяния. Я снова заговорил спокойно.

— Что они сделают с тобой, если ты спасешь миллион жизней, если ты не последуешь приказу? — спросил я. — Тебя назовут неумелым пилотом? Отдадут под трибунал? Приговорят к смерти? Будет ли это хуже, чем все то, что ты сделаешь с Киевом?

Он долго смотрел на меня молча...